"В лесах под Старой Руссой" Из воспоминаний немецкого пехотинца Автор книги «Юность на Восточном фронте» (Jugend auf der östlichen Front) Хельмут НОЙЕНБУШ был призван в армию 18-летним юношей 1 января 1942 года. Вчерашний помощник архитектора попал в пехотный полк и стал пулеметчиком. После полугодовой подготовки полк был направлен в Россию… Начался июль 42-го. Мы ехали в Россию, направляясь на север, к озеру Ильмень, через всю Восточную Пруссию, через страны Балтии по преимущественно одноколейным железнодорожным веткам. Немецким саперам-железнодорожникам пришлось попыхтеть, чтобы перешить русскую широкую колею на узкую европейскую. Дорога тянулась, главным образом, через унылую равнинную местность. Из-за нападений партизан вермахт превратил отдельные перегоны в небольшие бастионы. По обеим сторонам пути виднелись опрокинутые полусгоревшие вагоны эшелонов войскового подвоза. Активность партизан на железной дороге создавала серьезные проблемы для бесперебойного войскового подвоза снабжения северного участка Восточного фронта. Лето в Городцах 12 июля, после пяти дней пути, мы наконец добрались до лагеря учебного полевого батальона 126-й пехотной дивизии, расположенного у местечка Городцы, неподалеку от озера Ильмень. На огромном сыром лугу у Городцов возвели палаточный лагерь из расчета четыре человека на палатку. Каждая палатка была заглублена с помощью саперных лопат на 30 см в землю, а из вынутого грунта мы соорудили нечто вроде вала для защиты от осколков. Спали на соломе и сене, накрываясь шерстяными одеялами. Рядом с нашим лагерем протекала довольно быстрая речка шириной около 10 м. Вскоре поступил приказ отыскать брод и с оружием и полной выкладкой переправиться на противоположный берег. Брод был найден, и мы, обвязав вокруг головы одежду, с карабинами, ремнями и со всем остальным переправились через реку. Обратный путь выглядел так же. К счастью, стояли теплые дни, и мы спокойно вытерлись полотенцами и вновь облачились в форму. Самое главное, что сапоги оставались сухими. Один раз появилась возможность осмотреть Городцы. Деревня выглядела бедно. Мужская часть населения отсутствовала, вероятно, по причине призыва в Красную Армию. Через деревню тянулась типичная русская немощеная дорога. Мне еще нигде и никогда не доводилось видеть такого убожества. Мы с одним моим товарищем вошли в крестьянский дом попросить яиц. Яиц нам дали, и, как мне показалось, хозяева разговаривали с нами приветливо, хотя мы ни слова не поняли. Рассчитались мы с ними рейхсмарками. Меня поразило полное отсутствие каких-либо удобств внутри этой типично крестьянской хаты. По дому в поисках чем поживиться вовсю разгуливали куры: грязи опасаться было нечего — земляной пол легко выметался большим березовым веником. Внутренние стены были сложены из грубо оструганных деревянных досок, а вместо обоев хозяева использовали старые газеты. Оказывается, вот он каков, пресловутый «рай для трудящихся». Теперь мой жизненный опыт обогатился еще одним отрицательным примером. В Старую Руссу! Что касалось войскового снабжения фронтовых частей, то на бесконечно длинных и однопутных железнодорожных линиях товарные составы вермахта русские партизаны нередко пускали под откос, подкладывая мины под рельсы. Поэтому впереди к паровозу прицепляли вагоны со щебенкой, а непосредственно за ним — платформу с установленной на ней легкой зениткой и только потом вагоны с провиантом и всем остальным. Невзирая на эти меры партизаны все равно подрывали составы. Схема Демянского котла, нарисованная Нойенбушем в его фронтовом дневнике Схема Демянского котла, нарисованная Нойенбушем в его фронтовом дневнике Нам предстояло переместиться поближе к фронту в районе давно окруженного неприятелем Демянска. Это на какое-то время избавляло нас от необходимости выставления ночных постов боевого охранения. Здесь, в тылу, приходилось быть начеку, в особенности по ночам. Из лесов постоянно появлялись партизаны и делали свое черное дело. Дорогу к станции Тулебля мы прошли пешим маршем. Как же иначе, мы — в конце концов, бравые пехотинцы. Из Тулебли по железной дороге должны были перебраться в Старую Руссу, красивый город на озере Ильмень. Нас предупредили, что этот участок железной дороги кое-где простреливается артиллерией противника. Если по нам откроют огонь, следовало сразу же лечь на пол вагона. Откуда-то подогнали небольшой тепловоз с прицепленными к нему несколькими товарными вагонами, и мы отправились в путь. Мы сразу же обратили внимание на ужасное состояние рельсового пути — время от времени его подрывали минами, а потом кое-как приводили в порядок. Вскоре заявила о себе и русская артиллерия — несколько снарядов разорвалось прямо у насыпи. Странное это было ощущение: вроде едешь в поезде, а тебя враг обстреливает из пушек, даже смешно как-то. Когда мы уже подъезжали к вокзалу Старой Руссы, кое-где поблизости падали снаряды. На территории вокзала мы наскоро поели, а затем начался марш по довольно сильно разрушенным улицам города. Под периодически вспыхивающим беспокоящим огнем противника мы вынуждены были передвигаться разреженным строем. Прекрасно помню, как мы маршировали мимо архитектурного ансамбля Вознесенского собора с весьма оригинальной колокольней, тоже полуразрушенной. Что-то восточное проглядывает в этом красивом здании. Большевики превратили чудесный памятник архитектуры в атеистический музей. Впоследствии у меня появилась возможность срисовать этот шедевр архитектуры. Демянский котёл Было начало августа 1942 года, стояла жуткая жара. Мы не успевали наполнять свои 750-граммовые фляги. В условиях полнейшего бездорожья мы продвигались в направлении Рамушево, небольшого городка на восточном берегу Ловати, черной речки. Наши саперы штурмовой группы, уже дожидавшиеся нашего прибытия, на своих проворных десантных катерах переправили нас через почти семисотметровую реку. Чуть южнее Рамушево мы сошли на берег и в полуразрушенном городе попали под артобстрел. Именно южнее Рамушево и начинался узкий и пользовавшийся дурной славой коридор войскового подвоза — артерия, питавшая хорошо известный Демянский котел, участок площадью 280 квадратных километров. Там, начиная с 8 февраля 1942 года, в кольце окружения противника находилась 16-я армия генерал-лейтенанта Кнобельсдорфа в составе шести пехотных дивизий. На этом участке фронта развернулось самое долгое в истории Второй мировой войны сражение на окружение, затянувшееся в общей сложности на 12 месяцев и 18 дней. Вот туда, в этот котел, мы, молодые пехотинцы, и угодили. Мне тогда как раз исполнилось 19 лет. Прежде чем приступить к детальному описанию своих впечатлений, мне хотелось бы вкратце пояснить о причинах возникновения кольца окружения под Демянском. Произошло это в суровую зиму 1941/42 годов, суровую даже по русским меркам, в условиях которой пришлось действовать нашим войскам. Как утверждали, это была самая холодная зима за 140 лет. Примерно с конца ноября 1941 года установились морозы в 40—50 градусов. У большинства наших солдат были только каски на голове, вязаные куртки и перчатки. Потери по причине обморожений в этих условиях были колоссальными и почти до критического минимума сократили численность войсковых соединений. Заболоченные участки под Волховом, у озер Ильмень и Селигер быстро сковали морозы, что позволило сибирским ударным дивизиям, солдаты которых были соответствующим образом экипированы для ведения боевых действий в условиях морозов, совершить решающий прорыв на широком фронте. Тем самым участь 16-й армии была фактически предрешена — она в полном составе оказалась в кольце окружения. Нетрудно догадаться, что при таком холоде и оружие отказывало. Стволы минометов покрывались льдом, да и с артиллерийскими орудиями возникали аналогичные проблемы. Войсковой подвоз агонизировал. И положение окруженных с каждым днем все более осложнялось. Необходимо было создать фронт внутри кольца окружения, причем в условиях сокращенного более чем наполовину продовольственного рациона. Лошади, а их было несколько тысяч, остались без прокорма, и среди них начался массовый падеж. Военные ветеринары отчаянно боролись за каждое животное, но, в конце концов, оставался единственный выход — пристрелить его ради избавления от мук. Конина поступала на полевые кухни: именно она стала основным источником пропитания войск. Кости и внутренности доставались местному населению, в отходы шли только копыта. Теперь все надежды возлагались на транспортные эскадрильи германских люфтваффе и их трехмоторные машины Ю-52. Временный аэродром вблизи Демянска мог удовлетворять лишь первостепенные нужды, через него завозились провиант, боеприпасы, горючее. Через него осуществлялась и эвакуация раненых. Прибытие каждого такого самолета становилось событием. Среди пилотов-транспортников тоже были большие потери. Трудно вообразить, что пришлось вынести немецкому солдату в эти жестокие зимние месяцы. Лишь ранней весной 1942 года удалось создать узкий коридор войскового подвоза. Вместо эпилога И вот мы, молодые пехотинцы, в те сырые, промозглые дни небольшими группами с небольшим интервалом, пройдя по шатким бревнам деревянного настила, вошли в кольцо окружения через этот самый коридор. Ширина его в самом узком месте составляла 400 м, а длина — приблизительно 18 км. Местами он с обеих сторон простреливался противником. По обеим сторонам внутреннего фронта коридора окопались силы дивизии СС «Мертвая голова». Русские постоянно пытались прорвать этот единственный путь обеспечения. Для лежавших в глухой обороне дивизий это были самые тяжелые времена. Но именно они сумели отвлечь на себя целых пять русских армий. Источник:http://novved.ru/istoriya/32542-v-lesakh-pod-staroj-russoj.html

Из воспоминаний немецкого пехотинца В «НВ» от 8 октября был опубликован фрагмент мемуаров солдата вермахта Хельмута НОЙЕНБУША «В лесах под Старой Руссой». Сегодня мы предлагаем вашему вниманию его заметки о прибытии в район Рамушева — для обеспечения помощи попавшим в Демянский котёл гитлеровцам. Дело происходит осенью 1942 года. …Бревенчатый настил рамушевской дороги, единственный путь войскового подвоза в кольцо окружения, первоначально возводился для снабжения Демянска. Он был так сильно поврежден артиллерийским огнем и бомбами, что стал полностью непроезжим. Переправить по нему удавалось лишь небольшие по численности пехотные части. Противник с обеих сторон подвергал путь снабжения непрерывным минометным обстрелам. Черви, комары и «фрикадельки» Мины, которые мы прозвали «фрикадельками», нередко шлепались в трясину, не разрываясь. На наиболее узких участках противник простреливал коридор из пулеметов. Во время передвижения через коридор мы всегда были начеку, чутко прислушиваясь к выстрелам из артиллерийских орудий и краем глаза отыскивая для себя подходящее место для укрытия, если станет совсем уж жарко. А по ночам коридор становился и вовсе непроходимым. Через эту заболоченную, усеянную ямами с водой местность и разрушенные огнем остатки бревенчатого настила и в светлое время суток было сложно пробраться. И наша запасная часть, включенная в 126-ю пехотную дивизию, в страшную духоту двинулась по снабженческому коридору к Демянску. По обеим сторонам в болотах и ямах, наполненных водой, еще с зимы лежали трупы русских солдат, лошадей, а также полусгоревшие обломки подбитых танков и грузовиков. Более жуткую картину для нас, молодых пехотинцев, вообразить трудно. Страшный, ужасающий смрад исходил от разлагавшихся трупов лошадей, сплошь покрытых белесой колышущейся массой червей. Вся эта мертвечина еще долго не давала нам покоя, но убрать ее не было никакой возможности. Не следует забывать и о комарах, тоже приносивших нам адовы муки. Прямо у нас над головами проносились колонны транспортных Ю-52. Ежедневно садились и взлетали от 100 до 150 машин, снабжавших 100 000 человек 16-й армии, доставлявших в котел все необходимое и забиравших оттуда раненых. Проход через коридор войскового подвоза вечером наконец завершился, и мы получили возможность передохнуть. Он стал для меня одним из самых изнурительных маршей за всю войну в России. По прибытии в 126-ю пехотную дивизию нас, молодых запасников, разделили на полки. Я попал в 422-й пехотный полк, в 4-ю пулеметную роту. Адъютант полка приветствовал нас следующей тирадой: «Ну вот, дождались! Скоро они нам из детского сада пополнение пришлют. Вы хоть голую бабу живьем видели?». Повисло неловкое молчание, после этого посыльный повел нас на командный пункт 4-й роты. Знакомство с передовой Путь в 4-ю роту пролегал по холмистой и заболоченной местности, через кустарник и луга. Прямо у кустарника краснели целые ковры спелой брусники, ягоды, произрастающей до самой Сибири. Я на всякий случай приметил себе местечко, чтобы потом полакомиться и пополнить ослабевший организм витаминами. Чуть в стороне горел небольшой костер из поленниц, перед ним на корточках сидели две русские женщины в темной одежде. Наверняка картошку пекут, подумал я. Я спокойно подошел к ним попросить головешку прикурить сигарету, но, едва увидев их лица, в испуге отпрянул — лица обеих пожилых женщин покрывала буроватая корка и руки тоже. Боже мой, да этим несчастным уже не помочь, промелькнуло у меня в голове. У них, скорее всего, проказа. Где-то вдалеке погромыхивала артиллерия, и у нас, молодых запасников, похолодело в животе. Мы приближались к передовой, это подтверждали и другие недвусмысленные признаки боя — автоматные и пулеметные очереди. Затем нам повстречались двое санитаров, которые несли в тыл тяжело раненного унтер-офицера. Жуткая картина: окровавленная голова болтается в такт шагам несущих. Я впервые видел тяжело раненного немца и не на шутку перепугался. Вскоре мы явились на командный пункт 4-й роты, там нам посоветовали ходить пригнувшись. Чавкая сапогами по грязи, мы через траншеи добрались до землянки ротного командира, лейтенанта Вайса, оказавшегося, как выяснилось вскоре, человеком понятливым и опытным фронтовым офицером. Далее нас разбили по подразделениям пулеметчиков. Меня пока что в качестве связного оставили в отделении управления роты и велели ознакомиться с системой ходов сообщения. На фанерном листе я потом начертил синим мелком примерную схему позиций. В сырой землянке первую ночь не спалось вообще. Дощатые нары мало подходили для лежания, впрочем, и без этого хватало раздражителей — отрывистые выкрики команд, уханье минометов, пулеметные очереди и так далее. Потребовалось время, чтобы привыкнуть к этому. Спать можно было, даже не снимая каски, ее продуманная форма это позволяла. Окопная правда Приходилось стоять на посту, заниматься хозработами, окапываться — свободного времени почти не оставалось. Ежедневно нам сообщали пароль, чтобы, в первую очередь в темное время суток, по отзыву мигом определить, кто свой, а кто чужой. В дождь выручала плащ-палатка, хотя штаны и сапоги промокали насквозь. Стоявшая в землянке печка фирмы «Самоделка» обеспечивала теплом, если, конечно, раздобудешь сухих поленьев для растопки. Потом, если печку как следует растопить, можно было подкладывать и сырые березовые дрова. Землянка состояла из сложенных в несколько накатов толстых бревен. В ней всегда было сыро и дымно; кроме того, она кишела вшами. Я заметил это, ощутив зуд сначала под воротником, потом на спине и в нижней части тела. Зудело все тело. Можно было потереться о косяк землянки, но это помогало лишь ненадолго. К этому следует добавить муки, причиняемые комарами, этой широко распространенной на севере России бедой. Кровососущие бестии жужжали день и ночь у самых ушей. Свыклись мы и с обычными для военного времени отхожими местами — ямами, вырытыми где-нибудь в отдалении. Туалетная бумага в ее традиционном представлении просто не существовала. После того как в ход шел последний бумажный носовой платок, приходилось пользоваться письмами из дому либо фронтовыми газетами. Последним из подручных средств был пук вырванной свежей травы, но от нее тоже возникал зуд в самом чувствительном месте. Пришлось до минимума сократить ежедневный туалет, включая и бритье — бриться приходилось раз в два дня. Я научился бриться даже без зеркала. Фактор бритья приобретал особую важность в связи с возможностью газовых атак — маска противогаза должна была плотно прилегать к коже лица. Чаще всего по вечерам привозили еду. Для этих целей использовалась маленькая телега, запряженная хилой русской лошаденкой, она доезжала почти до передовой. Каптенармус докладывал командиру о прибытии еды и почты. Тут к нему устремлялись разносчики, которые, как правило, брали еду на четверых. Приходилось быть начеку, чтобы, передвигаясь по ухабам, донести все, не расплескав. К густому супу полагалась холодная пища и походная фляжка с ячменным кофе. Холодной пищи хватало, чтобы на короткое время утолить голод, но не на восстановление сил. На шестерых полагалась палка колбасы. Ее делил между всеми самый старший из солдат. Сначала он тщательнейшим образом, но на глазок прикидывал, сколько выйдет на каждого, и уже потом отхватывал ножом от батона равные куски. Крайне мизерным был хлебный рацион, буханку солдатского хлеба делили на шестерых. В довесок давали несколько штук сигарет, редко — крохотную шоколадку бельгийского производства. Пока наша дивизия находилась в окружении, мы терпели нужду и голодали. Немецкие транспортные эскадрильи доставляли в Демянский котел только самое необходимое и увозили в тыл раненых. На ротной упряжке на передовую подвозили и пулеметные ленты, ручные гранаты, мины и другие боеприпасы. Как-то раз для ведения ночного беспокоящего огня из крупнокалиберного пулемета потребовалось довольно много боеприпасов. Каждый пятый патрон в пулеметной ленте был с трассирующей пулей, что позволяло пулеметчикам отследить траекторию огня. Русская артиллерия обожала портить нам жизнь как раз во время подвоза самого необходимого. Если в таких случаях лошадь получала ранение, ее полагалось пристрелить. Это было повсеместным правилом на Восточном фронте. Мясо убитых лошадей было желанным дополнением к рациону. В целом в тот период на фронте было довольно спокойно, в боковых оврагах, которые нами не контролировались, находились русские. С наступлением темноты там разжигались костры, и русские пели свои берущие за душу песни. Мы, затаившись, слушали их пение, на мгновение забывая ужасы войны и даже ненависть к тем, кто находился по другую сторону. В этом изголодавшемся Демянском котле темой № 1 была жратва. Когда чувство голода усиливалось, мы начинали воображать себе всякую вкуснятину в самых различных вариантах. В письме к родителям я молил их прислать мне хоть хлебных крошек, потом, правда, пожалел об этом: ну, к чему заставлять их лишний раз переживать за меня? Мы были обязаны испить свою чашу страданий за Германию до дна. К великому счастью, полевая почта, хоть с грехом пополам, но функционировала, и мы имели возможность написать домой. По воздуху нам доставляли стограммовые бандероли и письма. Как же мы радовались, услышав свою фамилию при раздаче писем. В письмах отец старался подбодрить меня, вспоминая Первую мировую войну и ураганный огонь под Верденом, где он получил тяжелое ранение в голову. В письмах на родину строго воспрещалось указывать место расположения армейской части. http://novved.ru/istoriya/32656-v-demyanskom-kotle.html http://novved.ru/istoriya/32656-v-demyanskom-kotle.html

Из воспоминаний немецкого пехотинца Сегодня мы заканчиваем публикацию фрагментов воспоминаний 19-летнего рядового вермахта Хельмута Нойенбуша. Осенью 1942 года он воевал на новгородской земле — в Старорусском и Демянском районах. Фрагменты взяты из книги Нойенбуша Jugend auf der östlichen Front («Юность на Восточном фронте»). (Окончание. Начало в «НВ» от 8 и 15 октября) Незаметно наступила середина сентября 1942 года, ночи стали холодными, что мы почувствовали в первую очередь ногами. Мы с волнением и нетерпением ожидали, что еще до начала зимы наше положение хоть как-то изменится — в конце концов, не сидеть же в этом котле до конца войны! Поползли слухи, что скоро будет предпринята попытка выхода из кольца окружения. Меня зачислили четвертым стрелком станкового пулемета. Командир расчета и первый стрелок были смертельно ранены в голову, в подобных случаях всегда можно было рассчитывать на повышение. Операция «Михаель» Наш 422-й полк вместе со штурмовым отрядом 184-го артиллерийского полка занял исходное положение к востоку от Великого Села на Ловати. 27 сентября мы с наступлением темноты выдвинулись на исходную позицию, где уже развертывалась для наступления еще одна пехотная часть. Я подумал, что мы, скорее всего, будем атаковать волнами. К утру поступил приказ: «Подразделению получить глинтвейн для согрева». С четырьмя солдатскими котелками я в кромешной темноте, шлепая по лужам, потащился через лес туда, где находился обоз. На человека полагалось пол-литра глинтвейна. Залив четыре порции, я поспешил назад, но заплутал в лесу и добрался до своих, когда наша артиллерия уже открыла ураганный огонь по русским позициям. Началась классическая пехотная атака с большим размахом, в которой и мне довелось участвовать. Потом были и оборонительные бои, и отступление с боем. Противник со знанием дела окопался на поросшей местности, превратив ее в глубоко эшелонированную линию обороны. Предполье было заминировано, о чем мы знали. Вскоре послышался хорошо знакомый гул. Две группы пикирующих бомбардировщиков типа Ю-87 и две эскадрильи истребителей «Ме-109» атаковали русские позиции перед нами. Бомбардировщики, пикируя, не могли точно определить, где мы, а где противник, поэтому несколько бомб упали на наши позиции. Но мы, вовремя заметив бомбы, сумели укрыться. От воя пикирующих бомбардировщиков душу выворачивало наизнанку. Это напоминало ад. После того как пикирующие отбомбились, настала очередь «Me-109». Истребители на бреющем поливали из пулеметов позиции русских. Если кто-нибудь из летчиков, увлекшись, слишком долго держал палец на гашетке, перепадало и нам. Позабыв о смертельной опасности, мы выползали из траншей на нейтральную зону перед русскими окопами. Из-за коварных мин в предполье, не говоря уже об ответном огне противника, один за другим гибли и получали ранения наши солдаты. Там, где мины были обезврежены или сработали, саперы кусочками бинтов обозначали безопасный проход. Наш станковый уже в начале боя расстрелял все боеприпасы и нуждался в срочном их пополнении. И я ползком приволок через просеку своим товарищам два полных ящика с патронами. Слева и справа от меня я слышал мольбы о помощи: «Санитар! Санитар!». Лишь с наступлением темноты стало возможным помочь раненым, но для многих эта помощь запоздала. В плен не сдаваться! Мы так и не смогли добраться до позиций русских — они засели с пулеметами в глубоко эшелонированных круглых окопах. Атака пикирующих бомбардировщиков и минометный обстрел особого успеха не имели, русские тут же открыли огонь по нашей наступающей пехоте. На это мы никак не рассчитывали. Их огневые точки смогли подавить только ударные группы, тогда стал возможен прорыв к первой линии оборонительных позиций. У одной из землянок мы обнаружили немецкую разведгруппу, перебитую всю до единого человека — ряды трупов с перерезанными шеями, леденящая душу картина. Что за муки выпали на долю этих ребят в последние мгновения жизни? Нам противостояли калмыки, татары и сибирские штрафные батальоны, то есть не знавшие пощады части, у которых был один девиз: пленных не брать! Во время следующей атаки мы попали под обстрел тяжелых минометов. Кое-как, согнувшись в три погибели, добрались до ближайшей воронки и рухнули на дно. Мы — это трое: двое рядовых и унтер-офицер. Русские наверняка засекли нас, потому что следующая мина разорвалась в двух шагах от нашей воронки. Унтер-офицер был куда опытнее нас по части подобных ситуаций и рявкнул: «Убирайтесь отсюда!» Мы со всех ног понеслись наверх, когда мина прямым попаданием угодила в воронку. Позже я неоднократно убеждался, что русские — непревзойденные мастера по части ведения прицельного огня из минометов. Мины русских пехотинцев представляли собой воистину дьявольское оружие — они взрывались при соприкосновении с веткой дерева, и горе тому, в кого попадали их осколки — оставался на всю жизнь калекой. Когда стемнело, по порядку шепотом передали срочный приказ: «Примкнуть штыки, подготовиться к рукопашной схватке, не стрелять». В этой незабываемой и жуткой схватке в лесу мы, обойдя огневую позицию русской зенитной артиллерии с фланга, подавили ее. И невольно выпучили глаза при виде самых современных тяжелых американских зенитных орудий с электрическим управлением огнем. Один на один с Т-34 На следующий день нам удалось еще потеснить противника, на этот раз при поддержке наших штурмовых орудий, что вследствие заболоченной местности не везде было возможно. Мы продвигались вперед вдоль шоссе, когда вдруг увидели русский танк Т-34 и в ужасе замерли на месте, а потом стали лихорадочно рыть окопы, но куда там! Я ничком шлепнулся на землю, когда прямо позади меня остановилось немецкое штурмовое орудие и открыло огонь по Т-34. Нашему расчету станкового было приказано выдвинуться как можно дальше на позиции. Местность была непросматриваемая, поросшая деревьями и кустарниками. Русские бились как безумные, каждый раз все ожесточеннее. Вдруг танк Т-34 через кустарник покатил прямо на меня. Упав ничком в грязь, я ждал момента отскочить в сторону. Позади меня расположилось хорошо замаскированное противотанковое орудие с хорошим, надежным снарядом в стволе. Я услышал, как командир расчета скомандовал: «Подпустить ближе!», потом после паузы: «Еще ближе!», а затем: «Огонь!». Танк получил прямое попадание и загорелся. Повсюду пылали другие русские танки, в сумерках это была жутковатая сцена. Обычные снаряды наших 3,7 см противотанковых орудий броню Т-34 не пробивали, поэтому использовались особые надкалиберные снаряды, вставлявшиеся непосредственно в ствол орудия. К ночи, насколько позволяла ситуация, складными лопатками мы вырыли углубление, куда и залегли. Наступила короткая передышка, но мы ожидали неприятностей. Начались заморозки, и в плащ-палатках по утрам было холодно. Прошедшие днем атаки высосали из нас последние силы. Ночью выносили с поля боя раненых. Для тяжелораненых у нас не было носилок, приходилось рубить еловые ветки подлиннее и, закрепив на них плащ-палатки, сооружать импровизированные носилки. Однажды ночью я должен был доставить вместе с взятыми в плен татарами троих наших тяжелораненых солдат на перевязочный пункт. Но на нас неожиданно обрушился град реактивных снарядов «катюш». Татары, бросив раненых, стали искать укрытие, да и я вынужден был последовать их примеру. Куском земли меня ударило прямо по крестцу, было очень больно и страшно. А в целом всем нам повезло — никто не получил ни царапины. Не особо церемонясь с пленными, я все же заставил их взять носилки с ранеными. Надо сказать, что я оказался в непростой ситуации — один неизвестно где в лесу и вдобавок в компании пленных татар. Но я все-таки сумел доставить на КП батальона и раненых, и пленных. Возвращаясь назад, я еле волочил ящики с патронами для нашего пулемета. Рана во спасение Что касается ракетного оружия, то и у нас были реактивные минометы, их называли «ракеты DO». Эти тяжелые снаряды для одиночной стрельбы были наполнены сжатым воздухом или воспламеняющейся масляной смесью. Однажды на марше нам пришлось увидеть участок местности после обстрела этими снарядами. Надо сказать, зрелище это не забыть до конца жизни: огромной силы взрывная волна с корнем вывернула вековые деревья и раскромсала их на части, к которым прилипли обезображенные фрагменты человеческих тел. Вскоре оружие сочли варварским и больше в ходе войны не применяли. 5 октября 1942 года наш полк, вернее, его остатки, вышел к новому оборонительному рубежу у излучины Ловати. Здесь мы приступили к сооружению оборонительной позиции. В кольце неприятеля вокруг Демянска удалось прорвать брешь шириной до 12 км. Наступила краткая передышка, по крайней мере теперь нечего было беспокоиться за тыл. Но нам приходилось постоянно быть начеку, русские что ни день, причем чаще именно по ночам, норовили вторгнуться в нашу позицию, они уже поняли, что наступление отняло у нас силы. Они забрасывали наши окопы и траншеи ручными гранатами, но мы успешно отражали эти попытки. В особенности их занимала наша пулеметная позиция. Однажды ночью мы с товарищем напряженно прислушивались к тому, что происходит на позициях русских. Вдруг со стороны предполья послышался хруст, и мой друг прошептал мне: «Гельмут, там кто-то есть, ну-ка дай ракету!». Я вытащил ракетницу, зарядил и уже собрался выстрелить, но слишком рано нажал на спусковой крючок, и ракета, пройдя вплотную к моему товарищу, угодила прямо в бруствер и загорелась ярким белым пламенем. Это счастье, что я не попал в своего товарища. При стрельбе я повредил мизинец, пошла кровь. На КП роты мне перевязали пострадавший палец. Лейтенант Вайс свел инцидент к несчастному случаю якобы при рытье окопов, потому что в противном случае мне без труда приписали бы членовредительство, а с этим у нас не шутили. Завшивленный, грязный, голодный и смертельно уставший, я поплелся в полевой госпиталь, где мне прочистили рану и зашили. Но подскочила температура, и врачи направили меня на санитарном поезде в Тильзит в резервный госпиталь. В Тильзите мне наконец как подобает продезинфицировали рану, помыли в бане и выдали чистое нижнее белье. А потом я получил то, о чем давно мечтал: лег в нормальную, застеленную кровать и тут же провалился в глубокий сон. В результате обследования выяснилось, что у меня начинаются желтуха и волынская лихорадка. Это заболевание было очень распространено в болотистых районах северной России. По утрам температура поднималась до 38°, к обеду было уже 39°, а вечером — 40°. Так продолжалось несколько дней, потом температура медленно поползла вниз, и меня отправили уже в рейх, в Саксонию, где я проходил дальнейшее лечение. http://novved.ru/istoriya/32801-v-bolotakh-lovati.html http://novved.ru/istoriya/32801-v-bolotakh-lovati.html