Кроме усадеб со скотными дворами в Великом Новгороде изучают средневековые храмы. Этим занимается архитектурная археология. В 1130 году мастер Пётр достроил в Свято-Юрьевом монастыре белокаменный Георгиевский собор, такой же строгий и цельный, какими кажутся мне соотечественники XII века. Спустя 884 года трёхглавый памятник истории расшифровывает доктор искусствоведения Владимир Седов, потомственный археолог-славист, член-корреспондент РАН. Владимир Седов — историк архитектуры, ведущий научный сотрудник Института археологии РАН, доктор искусствоведения, член-корреспондент РАН — Постепенно собор обрастал всякими постройками, время от времени вокруг него сыпали разную дрянь: щепу, дерьмо, — виновато улыбается археолог. — Так он врос в землю на полтора метра за 800 лет. Седов говорит об архитектуре с мягкими интонациями Николая Дроздова и легко мог бы вести программу «В мире храмов». Он большой и обаятельный, как медведь Балу. Таких обычно обожают студенты: его «вставляет» древнее искусство, как сам он признается, саркастично подделываясь под молодежный жаргон. Внутри собор разговаривает разными голосами: под ногами что-то глухо шепчет разобранный археологами древний пол, а со стен громко заявляет о себе пышная и свеженькая по историческим меркам — конец XIX века — роспись артели Сафоновых. Теперь десятки тысяч найденных фрагментов переезжают в реставрационные мастерские, где из них попытаются собрать пазлы: цвет к цвету, фрагмент к фрагменту. Работы где-то на 20–30 лет — Машинка времени отмоталась. Вы спустились на уровень XII века, — Седов увлекает нас за собой вглубь храма. — В начале XIX века был такой архимандрит Фотий, который сильно пощипывал питерскую аристократию за масонство и переход в католицизм. В результате его, по сути, сослали в этот монастырь. Здесь в некоторой оппозиции ко двору, который его выгнал, но при явной поддержке Александра I, он развернул бурную деятельность и все массово перестроил. Была у него и финансовая опора — графиня Орлова-Чесменская, дочка одного из руководителей дворцового переворота 28 июня 1762 года, в результате которого на российский престол взошла императрица Екатерина II. Пушкин писал по этому поводу всякие злобности: «Благочестивая жена душою Богу предана, а грешной плотию архимандриту Фотию». Во время фотиевской реставрации в 1830-х со стен сбили фрески XII века. Часть выкинули, а часть использовали для подсыпки пола, чтобы поднять его уровень на полтора метра. Теперь десятки тысяч найденных фрагментов переезжают в реставрационные мастерские, где из них попытаются собрать пазлы: цвет к цвету, фрагмент к фрагменту. Работы где-то на 20–30 лет.

— Каждый лик, ну, это как… как корона Приама из Трои, — без всякого пафоса продолжает Седов. — Потому что это концентрированный образ эпохи. Кто герой того времени? Этот старец или этот юноша? Все вместе — архитектура и фрески — позволяют мне пропеть о том, что были такие великие мастера, о том, как они шли сюда из Киева, как они стали в чем-то хуже, а в чем-то лучше… — покачивает нас на волнах искусствоведческой фантазии археолог-славист. — Потом такой росписи создать уже не смогли. И архитектуры тоже: летящей и одновременно монументальной. Идем дальше. — По широкой лестничной башне князь поднимался на хоры. В этом он был подобен византийскому императору, который так же на хорах слушал службу в Софии Константинопольской. И даже причастие ему приносили наверх. — Если я князь, а вы моя супруга, то вот мы стоим по центру, наши чада и домочадцы рядом, нам виден весь процесс службы, внизу наши дружинники и монахи, которые молятся о нашем здоровье. Я уже почти слышу, как поет хор, как тихонько бряцают доспехи воинов и шуршат полы княжеского одеяния. Башня заканчивается маленьким приделом для одинокой сосредоточенной монашеской молитвы. Поднявшегося из лестничного полумрака гостя встречают яркий свет и пронзительные, торжественные в своей бесстрастности Богородица, Христос и святые. Они написаны в полный рост мастерами XII века. Фрагмент фрески в лестничной башне Георгиевского собора Юрьева монастыря — Вы вдруг понимаете типажи, понимаете, что они хотели передать, — говорит Седов, рассматривая уцелевшие лики. — Никогда — улыбка. Никогда — мягкость. Это искусство великое. Это настрой целой эпохи. Помолчав, мы спускаемся вниз, чтобы вернуться на археологическую базу. — Мы — народ с очень короткой исторической памятью. Масса людей ездят в Италию, в собор Святого Петра, и их там «пропирает». А тут тоже есть что-то очень значительное. Великий Новгород был таким мегаполисом своего времени. Огромный отвязный город, который пытался наполниться искусством. Россия была не темной страной ремесленников и плотников, а страной довольно изощрённой. У нас сейчас либо видят лишь каких-то жутких Иванов Грозных: «Все погрязло в кровавом болоте», — либо, наоборот, какое-то возвышенное преклонение: «Ай-яй-яй, Россия — главный остров духовности в мире!» База новгородских археологов занимает одноэтажные постройки во дворе вокруг Знаменского собора. На аккуратных клумбах высажены флоксы, вокруг тишина, и только китайцы щелкают фотоаппаратами — рассматривают собор, задрав головы. — Это гость в Новгороде, — Седов внимательно, как детектив на улику, смотрит на собор и туристов. — Построен, видимо, ростовскими мастерами, ничего в нем северного нет, он как будто с другого неба. Он начинает действовать монументальностью, огромными для своего времени окнами, широкими галереями: там много света, и это сразу видно. Вот вам некий образ — такой просвещенный, почти светский — накануне Нового времени. До Петра остается всего ничего: он уже есть, но еще не правит, скоро он начнет создавать свои потешные полки, и здесь это чувствуется. — У вас все храмы получаются почти людьми. — Да, безусловно. Каждый из них говорит какую-то очень простую фразу. Ну, вот, например, «я крут», «я изящен», «я возвышен», еще что-то такое. А потом из них и текст какой-то можно услышать. …Сейчас старая часть Новгорода — это уютные, очень чистые улочки, велосипедисты, перезревшие яблоки на тротуарах и бесчисленные коты всех мастей. https://ology.sh/conceive/tselnye-liudi/ https://ology.sh/conceive/tselnye-liudi/