/ Главная / Медиа / Журнал “Русский мир.ru” / 2016 / Июнь НОВГОРОДСКОЕ ЖИТИЕ Алексей Макеев 25-летний юбилей первой находки берестяной грамоты участники Новгородской археологической экспедиции отмечали в далеком 1976 году. Самым неожиданным подарком археологам стало монументальное полотно «Житие Новгородской экспедиции», на котором образы археологические смешались с образами средневековыми. Торговая сторона Новгорода, сбитая из досок база экспедиции, академика Янина с интересом слушают современные и древние новгородцы – узнать о находках вынырнула даже Несси из затопленного раскопа; у столовой, подбоченясь, стоит местная повариха – гроза молодых археологов; прибывшая в ладье дружина землекопов скрестила лопаты и ложки; по тропинке бредет с корзиной очередного «урожая» находок руководитель полевой лаборатории Елена Рыбина… Об археологии Новгорода мы и поговорили с Еленой Александровной – ныне профессором кафедры археологии исторического факультета МГУ и бессменным участником Новгородской экспедиции с 1962 года. – Новгородская экспедиция – самый масштабный археологический проект нашей страны. Интересно, что в дореволюционной России раскопали множество курганов, а к Новгороду даже не прикоснулись. Почему советские археологи решили взяться за Новгород, кто был автором этой идеи? – До революции древнерусские города почти не исследовались, изредка проводились раскопки отдельных памятников архитектуры, например Десятинной церкви и Золотых ворот в Киеве, или раскапывались небольшие участки. Сохранилась «Записка» графа Алексея Сергеевича Уварова, сыг­равшего большую роль в становлении отечественной археологии. Он писал о необходимости раскопок в Суздале, отмечая при этом «ненадежность новгородской почвы для открытия важных русских древностей». Теперь мы знаем, как глубоко он заблуждался! Планомерная городская археология началась, по существу, с 1932 года, когда Артемий Владимирович Арциховский заложил раскоп в Славенском конце – одном из трех древнейших концов Новгорода. Интерес к Новгороду зародился у него еще в гимназические годы. В 1929 году Арциховский провел раскопки в Новгородской округе, а спустя три года вернулся в Новгород основательно подготовленным, с хорошо продуманной программой раскопок. Общей задачей экспедиции было изучение Новгорода как одного из важнейших русских феодальных городов. Археология – это ведь не просто собирание предметов, это – ­добывание источников по истории страны. Существующие письменные источники – летописи, договоры, разного рода акты – фиксируют официальную сторону жизни. Из них мы ничего не знаем о повседневной жизни в Средневековье, о том, чем занимались тогда люди, какова была планировка города… Оказалось, многие проблемы в истории Средневековья могут быть решены с помощью археологии. С тех пор, за исключением военных лет, раскопки в Новгороде ведутся постоянно, и в будущем году экспедиция будет отмечать свое 85-летие. – А сами горожане интересовались раскопками, понимали, что происходит? – В послевоенные годы местные жители не просто интересовались, они были основной рабочей силой – землекопами. В разрушенном войной городе люди искали всякую возможность заработать. На Неревском раскопе работало ­около трехсот человек. Кстати, первую берестяную грамоту нашла местная жительница Нина Акулова. В 1960-е годы жизнь в Новгороде наладилась, желающих работать на раскопках становилось все меньше, возникла проблема нехватки рабочей силы. И тогда на смену взрослым пришли школьники и студенты-историки, у которых была обязательная археологическая практика. Активными участниками раскопок стали именно новгородские школьники. Сменилось уже несколько поколений, и нередко на раскопе работают дети тех, кто когда-то работал в экспедиции. Новгородцы нередко помогали археологам. ­Сообщали, например, о ведущихся несанкционированных земляных работах. Были случаи, когда жители приносили найденные ими берестяные грамоты. Так, в 1975 году при устройстве забора для Водоканала работник обнаружил берестяной свиток и тут же принес его на базу экспедиции. Этот свиток содержал три листа бересты, на двух из которых было написано завещание. Для интересующихся раскопками новгородцев ­Арциховский в конце каждой недели устраивал «археологические пятницы». На базе экспедиции под открытым небом он рассказывал о находках за прошедшую неделю. Мы до сих пор такие «пятницы» проводим. В последнее время, правда, для горожан устраиваем только одну встречу в конце сезона. Как при Арциховском, так и в наши дни «пятницы» ­собирают множество местных жителей. – Разрушенный после войны Новгород для археологов, наверное, открывал уникальные возмож­ности? – Довоенный Новгород, как и в Средневековье, был деревянным, и после войны в городе сохранились только три дома. Каменные постройки представляли собой руины, было много пустырей, и выбирать место для раскопок можно было свободно. Но раскопать весь город было невозможно. А тем временем город застраивался, и, конечно, культурный слой с древностями исчезал бесследно. В Новгороде тогда работал историк Сергей Николаевич Орлов, который принимал участие в раскопках и понимал, что при строительстве утрачивается ценнейший источник. В течение многих лет во время строительных работ он вел наблюдения и фиксировал мостовые средневековых улиц, что позволило составить план средневекового Новгорода практически со всеми улицами. В те годы вопрос об охране культурного слоя еще не стоял, хотя его ценность как важнейшего источника по средневековой истории сознавалась всеми археологами. Только во второй половине 60-х годов, когда в стране развернулось активное движение за сохранение культурного наследия и было создано Всесоюзное общество охраны памятников, пришло понимание того, что культурный слой также требует охраны. В 1969 году по инициативе археологов во главе с будущим академиком Яниным горсовет Новгорода принял беспрецедентное постановление «Об охране культурного слоя». Согласно этому документу, любым земляным работам, связанным со строительством или прокладкой коммуникаций в пределах древнего города, должны предшествовать археологические исследования. А через год постановление об охране культурного слоя древнерусских городов было принято на государственном уровне. – Профессия археолога считается загадочной. Как становятся археологами? – Приходят к нам на кафедру, учатся. Конечно, приходят люди, понимающие, что это не денежная профессия, – энтузиасты, которых влечет древность. Устроиться на работу сейчас сложно. Но в целом за 77 лет существования кафедры профессию археолога получили 778 человек. И почти половина из них стали кандидатами наук, каждый седьмой – доктор наук. – Очень высокий результат – особенно на фоне вузов, более половины выпускников которых вообще не работают по специальности. А как вы пришли в археологию? – Я гуманитарий по своей природе, интерес к истории у меня был со школы. Учительница истории убедила меня поступать на истфак МГУ. Поступила, но об археологии не думала. А после первого курса была обязательная археологическая практика, и нашу группу отправили в Гнёздово (комплекс древнерусских памятников под Смоленском. – Прим. ред.). Экспедицией руководил Даниил Антонович Авдусин, который увлек меня и многих моих сокурсников археологией. – Картина «Житие Новгородской экспедиции» изображает будни на раскопках весьма романтически. Так ли это было? И как менялось это «­житие» в разные времена? – Романтическими я бы их не назвала, а картина действительно замечательная. Ее создали две талантливые студентки МАРХИ – Татьяна Арзамасова и Ольга Долгова. Несмотря на всю условность и приемы шаржа, на картине очень точно изображены и Торговая сторона с храмами, и устройство археологической базы, и персонажи легко узнаваемы. Одним словом, на этой картине запечатлена вся жизнь экспедиции. Несколько лет назад мы издали небольшую книгу воспоминаний участников Новгородской экспедиции начиная с 1937 года. Вот по этим воспоминаниям легко прослеживается, как со временем менялся быт экспедиции, а что оставалось неизменным. Больше всего менялись жилищные условия. Когда я в 1962 году впервые приехала в Новгород, мы жили в частном доме на чердаке. Спали на деревянных топчанах, на матрасах, набитых сеном. Сейчас, конечно, это трудно представить. Позднее для проживания студентов стали арендовать школьные классы, пустовавшие во время летних каникул. Последние десятилетия участники экспедиции живут в студенческом общежитии. А неизменными в экспедиции оставались энтузиазм в работе, обязательные экскурсии по городу и его окрестностям, студенческие капустники, розыгрыши, непременный юмор и экспедиционный фольклор, который передается из поколения в поколение. Кстати, вышли два издания экспедиционных песен и стихов. – Количество находок в Новгороде уже превышает 150 тысяч. Возможно ли по ним реконструировать быт новгородца XI, XII, XIII веков? – Сто пятьдесят тысяч – это только индивидуальные находки, каждая из которых фиксируется отдельно, заносится на план, фотографируется и включается в описи находок. Помимо того есть массовые находки. Например, обломки керамики ежегодно исчисляются десятками тысяч, а за все годы раскопок это миллионы. Конечно, мы теперь хорошо знаем набор предметов, характерных для каждого столетия, и можем реконструировать устройство дома, набор посуды и хозяйственной утвари, украшения женщин, обувь и многое другое. Но пока это все разрозненно. Для создания более или менее полной картины городской жизни нужен комплексный подход. К сожалению, научных работ такого плана крайне мало. Да и сложное это дело – помимо энциклопедических знаний требуется еще некое откровение, творческий талант. – Можно хотя бы представить типичный дом средневекового Новгорода? – В полном виде средневековый дом новгородца можно представить по сохранившимся деревянным избам, которые собраны в музее деревянного зодчества «Витославлицы». Планировка и устройство дома не менялись веками. В избе стояла печь, из мебели – лавки, стол. А при раскопках мы обнаруживаем лишь нижние венцы срубов, фрагменты мебели, развалы печей. За годы раскопок исследованы тысячи разнообразных построек, частоколов, различных дворовых настилов. Новгородское домостроительство изучено очень подробно: выявлены типы построек, установлены размеры домов, исследованы их конструктивные элементы. Дома строились из сосны или ели. Размеры построек варьировались от совсем маленьких, четыре на четыре метра, до сравнительно больших пятистенных срубов. Находки мебели в доме очень редки и фрагментарны, к тому же по обломкам не всегда можно опознать их назначение, но по тому, что сохранилось, можно представить, как выглядела обстановка в том или ином доме. Например, в прошлом году на одном из раскопов были найдены большие фрагменты лавок, украшенные резным орнаментом. Значит, хозяин дома был не ­лишен эстетического чувства. Елена Рыбина с находкой нательного креста. 1990 год \ Фото: Из архива Новгородской археологической экспедиции Елена Рыбина с находкой нательного креста. 1990 год \ Фото: Из архива Новгородской археологической экспедиции – Известный искусствовед Игорь Грабарь писал, что грубоватая архитектура древнего Новгорода соответствует идеалу местных жителей – ­добрых вояк, не склонных к особым изяществам... – Действительно, долгое время новгородская храмовая архитектура не привлекала внимание искусствоведов. Считалось, что, в отличие от белокаменных владимирских соборов, стены которых покрыты богатой резьбой, новгородские церкви просты, приземисты и почти не содержат декора. Однако нужно иметь в виду, что вплоть до войны новгородские храмы имели облик, который создавался в течение нескольких столетий в результате многочисленных перестроек и переделок. От первоначального вида оставались только стены, а ­реальные пропорции были нарушены в результате нарастания культурного слоя. После войны началось восстановление новгородских храмов, большинству из них был придан первоначальный облик, характерный для новгородской архитектурной школы XIII–XV веков. Вокруг стен был расчищен культурный слой, и новгородские храмы обрели присущую им изначально ­гармонию. Что касается декора, то строительным материалом для храмов был красноватый известняк-ракушечник, не приспособленный для резьбы. Декоративные элементы в виде розеток, крестов, бегунков выкладывались на стенах из кирпича. Так что чувство гармонии и красоты было совсем не чуждо новгородцам. Особенно это стало понятно при раскопках, когда были найдены предметы прикладного искусства в виде каменных резных иконок, нарядных украшений из кости и металла и богато украшенных резьбой бытовых предметов. Казалось бы, зачем украшать орнаментом, утратившим уже семантическое значение, рукояти ножей, ложек, ковшей, различные детали саней и многое другое. А насколько гармоничны и совершенны по своему виду не имеющие украшений инструменты! Наконец, упомяну о находке двух больших фрагментов деревянных колонн, найденных в слое XI века. Эти колонны содержат великолепный резной орнамент в виде стилизованных растений, а в круглых клеймах изображения кентавра и птицы, аналогичные тем, что находятся на стенах владимирских соборов. Только колонны были созданы, по крайней мере, в первой половине XI века, а храмы во Владимире построены в XII столетии.

– Как выглядел типичный новгородец? Какую одежду носил, что у него было в карманах и были ли вообще карманы? – Ну, карманы – довольно позднее изобретение, XIV–XV веков. От одежды мы находим только маленькие фрагменты тканей. А вот обуви очень много и самых разных типов. Наиболее распространенными были поршни. Кроились они из цельного куска кожи и по форме напоминают лапти. К слову, классических лаптей из лыка новгородцы не носили. Помимо поршней горожане носили кожаные сапоги и полусапоги. Есть также туфли – название условное, как их именовали новгородцы, неизвестно. Передняя часть туфель в большинстве своем украшена прорезным орнаментом, расшитым цветными нитками. Несомненно, такая обувь принадлежала женщинам или подросткам. Также немало находок нарядных туфель маленьких детских размеров. Вот, кстати, штрих к картине новгородского быта – не лень было для самых маленьких детей делать такую сложную нарядную обувь. – Что можно сказать о мелких личных вещах? ­Копоушками, например, новгородцы пользовались? – Самые массовые находки – гребни. Их тысячи, самых разных размеров и форм, использовавшихся не только для головы, но, вероятно, и для бороды. Копоушки для меня предмет-загадка – сложно представить, чтобы этими металлическими и костяными предметами удобно было уши чистить. Тем более что бытовали копоушки только в XI–XII веках, затем они исчезают. Очень много женских украшений – стеклянные и янтарные бусы, стеклянные браслеты и многочисленные привески, перстни, браслеты из меди, свинца, олова, латуни. Украшения из драгоценных металлов мы находим очень редко. Почему? Неужели боярские жены и дочери не носили золотых и серебряных украшений? Конечно, носили, просто их старались не терять, а бережно хранили. К личным вещам относятся и культовые предметы – разнообразные языческие амулеты, христианские нательные кресты, подвески с изображениями святых. – На факультете вы читаете курс «Новгородское вещеведение». Что это такое? Студенты исторических факультетов разных вузов работают на раскопе в Новгороде \ Фото: Фото: Из архива Новгородской археологической экспедиции Студенты исторических факультетов разных вузов работают на раскопе в Новгороде \ Фото: Фото: Из архива Новгородской археологической экспедиции – Этот курс посвящен обзору и характеристике находок, которые сами по себе являются бесценным историческим источником. Новгородская вещевая коллекция – явление уникальное. Массовые, хорошо датированные находки дают представление о самых разных сферах городской жизни, которые не отражены в письменных источниках. Ремесло, торговлю и промыслы, которые были основными занятиями средневековых горожан, можно изучать только по археологическим находкам. Для ремесла это – набор инструментов и различные приспособления (литейные формы, наковальни и т.д.), сырье, заготовки, бракованные изделия. Ремесленных инструментов собрано уже более 2 тысяч. Самые массовые среди них – инструменты для обработки дерева: топоры, тесла, скобели, струги… И это не случайно. Ведь дерево сопровождало средневекового человека всю жизнь – от колыбели до гроба. Из дерева строился дом, делалась мебель, посуда, хозяйственная утварь и многое другое. Помимо деревообрабатывающего ремесла широко была распространена металлообработка. Самыми разнообразными предметами представлены кузнечное, литейное, ювелирное ремесла. При этом для обработки железа и цветных металлов были свои специальные инструменты. Большим количеством находок представлено прядильно-ткацкое ремесло и сапожно-кожевенное. Помимо обуви из кожи изготавливались ножны и разнообразные футляры, кошели, рукавицы, мячи для игры, обрядовые маски. Существовала в Новгороде и обработка кости, камня, янтаря. Не менее важное значение имеют находки для изучения новгородской средневековой торговли. Речь идет только о массовых категориях импорта, которые насчитываются сотнями экземпляров и даже тысячами. Академики Валентин Янин и Андрей Зализняк с нетерпением ждут, когда Елена Александровна откроет для прочтения только что найденную бересту \ Фото: Фото: Из архива Новгородской археологической экспедиции Академики Валентин Янин и Андрей Зализняк с нетерпением ждут, когда Елена Александровна откроет для прочтения только что найденную бересту \ Фото: Фото: Из архива Новгородской археологической экспедиции Распределение импортных находок по хорошо датированным строительным ярусам дает возможность проследить направление и, самое главное, динамику торговых связей. В качестве примера расскажу о южном направлении, где главным торговым контрагентом Новгорода был Киев. Массовые товары, поступающие в Новгород по днепровскому пути, исчисляются тысячами (шиферные пряслица) и сотнями (амфоры и грецкий орех) экземпляров. Оказалось, их хронологические графики совпадают. Доставка этих товаров начиная с X века постепенно увеличивается, достигая максимума в середине XII века. Но на рубеже XI–XII ­веков происходит заметное сокращение всех товаров южного направления. Когда я это обнаружила, захотелось найти причину. И она оказалась традиционной для торговых связей во все времена. В конце XI – начале XII века происходит обострение политической борьбы между новгородским боярством и киевским князем. К концу XI столетия Новгород окреп экономически и не желал мириться с властью киевского князя. В эти десятилетия новгородцы впервые изгоняют не­угодного им князя и приглашают своего ­кандидата. Точно так же в это время в Новгороде появляется свой местный посадник из числа бояр, а не присланный из ­Киева. В отместку Новгороду была объявлена торговая блокада, и на какое-то время торговое движение по днепровскому пути прекратилось, что и нашло отражение в археологических материалах. Помимо находок об этом свидетельствует и берестяная грамота №424, датированная началом XII века. Текст ее весьма красноречив и информативен: «Грамота от Гюргия к отцу и к матери. Продавши двор, идите сюда в Смоленск или в Киев: дешев здесь хлеб. Если же не пойдете, то пришлите мне грамотку, как вы живы-здоровы». Видимо, в Новгороде был голод, и сын, беспокоясь о судьбе родителей, зовет их к себе на юг, где дешевый хлеб. Но почему этот дешевый хлеб не везли в Новгород, где его можно было продать по выгодной цене? Ответ очевиден – потому что была торговая блокада. Кстати, случаи торговой блокады Новгорода не раз отмечались летописцами. – О распространении грамотности среди новгородцев широко известно. А есть ли берестяные грамоты, написанные жителями деревень? – Встречаются грамоты боярских управляющих в деревнях. Можно сказать, что на селе хотя бы один какой-нибудь ключник умел писать. Говорить о грамотности основной массы крестьян ­оснований пока нет. – Бересту для письма новгородцы обрабатывали особым образом? Или же просто шли к дровнице, когда нужно было написать послание, и сдирали нужный кусок коры? – Бывало, видимо, по-разному. Есть грамоты, береста для которых явно специально заготовлена: снята лишняя кора, сбоку имеются прорези – предположительно, для нанизывания на прутик сразу нескольких заготовок. Встречаются также грамоты из очень грубой бересты, с наростами – видно, что человек просто содрал кору и стал писать. Для обучения детей нередко использовался материал вторичного использования – дно старого берестяного короба, например. Первая грамота знаменитого мальчика Онфима с грамматическими упражнениями и рисунками написана как раз на таком донышке. – Почему новгородцы не уничтожали свои письма? Елена Рыбина у яруса деревянных мостовых на Троицком раскопе. 1983 год \ Фото: Из архива Новгородской археологической экспедиции Елена Рыбина у яруса деревянных мостовых на Троицком раскопе. 1983 год \ Фото: Из архива Новгородской археологической экспедиции – Ну, если бы они уничтожали всё, мы бы ничего не знали о жизни и языке Древней Руси. К счастью, многие письма новгородцы просто выбрасывали, иногда теряли, но чаще все-таки старались уничтожить. В основном их разрывали на продольные полоски, которые мы и находим в большом количестве. Но иногда бересту с текстом старательно разрезали поперек, и тогда от каждой строчки оставались три-четыре буквы, недоступные для чтения. В среднем только одна из пяти грамот сохранилась целиком, четыре пятых от всех находок – это обрывки. А есть и прямые указания об уничтожении текста. В 1998 году было найдено рекордное количество берестяных грамот – 92 экземпляра, из которых только 9 были целыми, остальные – обрывки. Содержание большинства из них касалось судебных дел. А в одном обрывке было написано: «пощепати грамоту». Ее автор велел адресату после прочтения грамоту «пощепать», то есть разодрать. Так что новгородцы стремились сохранять в тайне свои дела. В связи с этим очень любопытны целые грамоты, содержащие военные донесения. В этих текстах нет имен ни автора, ни адресата. Например, в грамоте №590 XI века в центре длинного берестяного листа содержится короткая запись: «литва встала на ­корелу». – Каков язык берестяных грамот? Все ли они написаны по-русски? Или есть находки на других языках либо намеки на дохристианскую письменность Руси? – Говорить о дохристианской письменности нет никаких оснований. Что касается иноземных текстов, то среди берестяных грамот есть четыре текста на других языках: карельском, латыни, греческом, нижненемецком. Берестяная грамота на карельском языке относится к XIII веку. Эта находка на триста лет удревнила карельскую письменность, которая до того датировалась XVI веком. Грамота на нижненемецком языке относится к первой половине XI века. Ученых из Германии она очень заинтересовала – в ­Европе на бересте не писали, использовали восковые ­таблички – церы. – В Новгороде ведь тоже писали на церах, они использовались параллельно с берестой? – Нет, не параллельно. Цер в Новгороде найдено всего 14 экземпляров, грамот – 1080. Церы в Новгороде использовались для обучения письму, и примеров тому немало. На внешней стороне церы XIV века тщательно вырезана азбука, на торце одной из цер XII века также вырезана часть азбуки. К числу учебных относится и знаменитая Новгородская псалтирь, найденная в 2000 году и датированная после тщательного исследования рубежом X–XI веков, то есть временем принятия христианства в Новгороде. На трех залитых воском деревянных табличках последовательно были записаны 75-й и 76-й псалмы и с некоторым промежутком последние стихи 67-го псалма. Очевидно, это и был первый учебник в Новгороде. С появлением первых навощенных табличек и началась письменность в Новгороде. Однако вместо массового изготовления таких табличек для разного рода записей стали использовать бересту. Находку Новгородской псалтири академик Янин назвал своим вторым звездным часом после находки берестяных грамот. – Своего рода отголосок романтического периода великих археологических открытий… Фото: Алексей Макеев Фото: Алексей Макеев – Я бы сказала, что романтический период у нас не прекращается. Я своим студентам всегда говорю, что в Новгороде классической археологической романтики нет: полевого лагеря, палаток, пения у костра по вечерам. Зато у нас романтика научного поиска. Найти грамоту, открыть ее, прочитать, понять – это ни с чем не сравнимые ощущения. У меня вообще нет иммунитета к новизне. Я по-прежнему испытываю восторг от каждой новой грамоты или какого-нибудь деревянного фрагмента, который, может быть, внешне ничем не примечательный, но начнешь его ­изучать – и он оказывается частью, скажем, древнего музыкального инструмента. – Последние годы экспедиции еще дают какие-то качественно новые находки или же сейчас идет только количественное пополнение уже известного материала? – Конечно, вещевая коллекция ежегодно пополняется хорошо известными предметами материальной средневековой культуры, и это тоже очень важно, потому что массовость находок дает представление о времени и степени распространенности той или иной категории, о том, как менялись форма вещей и технология их изготовления. Сама по себе статистика находок тоже является хорошим источником. Однако буквально каждый год мы находим что-то качественно новое: изделия, которые прежде никогда не находили в Новгороде, но аналогии им известны в других регионах, или новую форму уже известного предмета. И, наконец, почти ежегодно находятся предметы, назначение которых мы не можем понять и объяснить. Между прочим, проблема атрибуции находок – одна из самых больших. Даже целиком сохранившиеся предметы нередко остаются для нас загадкой, не говоря уже о бесчисленных фрагментах и обломках. Разгадка некоторых предметов длится годами, а иногда и десятилетиями. Так было со знаменитыми деревянными «цилиндрами», которые оказались пломбами для запечатывания мешков с данью. Другой пример: только спустя 27 лет ­после первой находки своеобразные металлические крышечки были надежно атрибутированы как оправы складных стеклянных зеркал. С особым нетерпением мы ждем новых берестяных грамот, потому что каждая грамота не просто послание из глубины веков, а источник для изучения истории и истории древнерусского языка. Находка каждой грамоты – событие, которому радуются все, не исключая наших знаменитых ­академиков – Янина и Зализняка.

Спасибо за невероятно интересный материал!