Осколки негативов. "На этого работника новгородского музея 20 – 30-х годов прошлого века я вышел совершенно случайно: готовя сугубо научный материал для очередного Новгородского исторического сборника... как «кустарь из дворян», автор 300 открыток, стал отщепенцем Жизнь любого человека уклады- вается между двумя датами – рож- дение и смерть. Если он в чем-то преуспел, то информацию о нем можно найти в различных энцикло- педиях. Она может быть подробной и не очень. Но интерес любого ис- следователя сразу же возрастает, если в сухих строках справочной статьи вдруг появляется вопроси- тельный знак: «Павлович Анатолий Николаевич (1880 –?), фотограф Этнографического отдела Русского музея с октября 1907 до 1913 г. Павлович был арестован органа- ми НКВД в 1933 г. Дело его храни- лось в архиве Управления ФСБ РФ по Новгородской области. В нем Павлович назван фотографом-куста- рём, из дворян, имеющим среднее образование. О сути обвинения дан- ных нет, но говорится, что А.Н. Пав- лович признал себя виновным, при- говорён к 5 годам каторжных работ и был реабилитирован в 1989 г.». Так написал о нашем герое извест- ный лужский краевед Александр Носков. Пожалуй, наиболее подробно повседневную жизнь новгородских музейщиков в 20 – 30-е годы про- шлого века описал Николай Григо- рьевич Порфиридов. Есть в его кни- ге «Новгород. 1917 – 1941 г. Воспо- минания» рассказ и о нашем герое: «…нештатным сотрудником Губму- зея и нашим общим спутником в поездках по губернии был фотограф Павлович. Этот замечательный че- ловек и мастер своего дела оказал- ся в Новгороде совершенно случай- но. Приехав сюда с какой–то оче- редной реставрационной комисси- ей из Петрограда в 18-м или в 19-м году, он так и остался здесь, став постоянным жителем города. Его колоритная фигура была очень за- метной на улицах довоенного Нов- города, можно сказать, одной из его достопримечательностей». До революции по фотографиям Анатолия Павловича было отпечата- но более 300 различных открыток. Это дало ему и его семье опреде- лённый достаток, который исчез после 1917 года. Далее Порфиридов вспоминает: «Не знаю судьбы Павловича. Скорее всего, будучи уже немолод, он в 1941 году из – за девяностолетней мате- ри, лишённой способности движе- ния и речи, не мог покинуть остав- ленный жителями Новгород. Там они, наверное, и погибли. После освобождения города невозможно было в развалинах Софийской сто- роны установить даже следы их дома». Николай Григорьевич Порфири- дов ушел из жизни в 1981 году. Его книга воспоминаний «Новгород 1917 – 1941» увидела свет в перестроеч- ном 1987. Но, естественно, там не было никаких упоминаний о том, что её автора и Анатолия Павловича объединила общая беда. Вернее, общее уголовное дело: «Контррево- люционной организации «Российс- кое студенческое христианское дви- жение» – филиал белоэмигрантской организации РСХД». По нему они были осуждены в 1933 году и полу- чили совершенно одинаковые сро- ки – пять лет каторжных работ. Но здесь разговор пойдёт не о сталинском правосудии, хотя о пос- леднем можно найти немало различ- ных материалов на страницах рус- ской коллаборационистской прессы. Нацисты и их пособники активно публиковали любую информацию (как подлинную, так и мнимую), лишь бы порочащую реалии Совет- ской власти. И здесь судьба несчас- тного русского интеллигента оказа- лась как никогда кстати. Журнал «Новый путь» выходил с 1942 по 1944 год. Был он весьма кра- сочен и богато иллюстрирован. 1 ноября 1943 года в нём вышел рас- сказ-воспоминание «Отщепенец», подписанный «Вас. Клыков». «Ещё три-четыре года назад на улицах Новгорода можно было встретить человека, который даже внешним видом обращал на себя внимание, выделяясь из бесцветной толпы обывателей, тускловатых и телом, и душой, на всклокоченных, посе- ребрённых сединой волосах его, спадающих разметавшимися пря- дями на плечи, нахлобучена высо- кая рыжеватая папаха или чёрная, сильно помятая фетровая шляпа; одет он был или в дряхлое старо- модное пальто, покрытое сальными пятнами, или в шубу, испещрённую неумело сделанными заплатами; на ногах – стоптанные и порванные ботинки. У него большой лоб, тонкий ор- линый нос, густая бородка и боль- шие печальные глаза, которые ещё теплились, как пламя угасающего костра. Я никогда не забуду его из- можденного, страдальческого лица; он казался мучеником, которого сняли с креста, не успев пригвоздить к смерти. Обычно он таскался по городу с корзинкой или баклагой, скромно подхо- дил к очереди, без которой продуктовые магазины Новгорода просто немыс- лимы, и терпеливо проста- ивал несколько часов, до- биваясь права стать «счас- тливым обладателем» двух-трёх банок кабачко- вой икры или фунта сахар- ного песку. Я запомнил его стоящим в очереди за ке- росином с поржавевшей баклагой в окоченевших руках. Был хмурый осен- ний день, струились пото- ки дождя, на который ко всему привыкшие домаш- ние хозяйки не обращали внимания. Утомленный, продрогший, уткнувший бородёнку в поднятый во- ротник старенького и гряз- ного пальто, он казался особенно жалким и при- шибленным...» В этом описании жур- налист-коллаборационист строго следует необходи- мым пропагандистским штампам нацистской про- паганды: «бесцветные ря- довые советские гражда- не», «страшная нищета, в которую загнали русский народ большевики», «муче- нический образ истинного интеллигента». Его жизнь и деятель- ность противопоставляется реалиям советской дей- ствительности. Прекрас- ный сад - не просто его ув- лечение, а своего рода внутренняя эмиграция, от- вет большевикам, которые губят все прекрасное: «Но этот старик, у которого и настоя- щее, и будущее – в прошлом, а дей- ствительность кажется обманом, созданным жизнью, как бы пере- рождался, когда приходил к себе. У него был свой домик на окраине города. Возле домика раскинут не- большой сад. Открывая калитку, мы видим лучи песчаных тропинок, ве- дущих к миниатюрному бассейну с крохотным фонтаном. Поодаль от бассейна разбиты цветочные клум- бы. Большие лилии качаются на высоких стеблях, как созвездия маленьких колоколов; сотни много- цветных роз, развеваемых ветром, взмахивают нежными крыльями ле- пестков, словно силятся оторвать- ся от земли и устремиться к небу. Хозяин сада раздобыл редкие сор- та папоротников; крепкие, корена- стые, они торчали из земли, напо- миная лосиные рога. В саду много яблонь и груш, выхоленных заботливой рукой; крупные, опалённые огнецветным

румянцем плоды, как маленькие ядра, раскачиваются на упругих вет- вях, покрытых тёмно-зелёными, по- хожими на щиты, листьями. В былое время Новгород утопал в садах. На всю Россию славились знаменитые монастырские сады, где рос чудесный белый налив и отменные антоновские яблоки. Ког- да здесь стали хозяйничать больше- вики, разорившие монастыри, что- бы насадить «новую культуру», сады пришли в упадок; вырубались, вы- мерзали, дичали. Такая же участь постигла и городские сады, пере- данные коммунальному отделу. Вот почему садик жалкого ста- рика казался мне маленьким оази- сом, где оберегались от гибели и вырождения плодовые деревья. Так непривычен уход за яблонями, если повсюду привыкаешь наблюдать запустение». Нужно отметить, что описание реалий жизни предвоенного Новго- рода в этом очерке дается более, чем негативно. Контраст между тем, что делает хозяин сада и другими уголками города более чем яркий: «Домик старика также утопал в цве- тах, посаженных в большие и малые горшки и размещенных на некраше- ных столах из грубого, простого де- рева, на табуретах и обветшалых креслах и, наконец, просто на полу. Здесь были и фикусы, и пальмы, и филодендроны, и орхидеи с лепес- тками, похожими на крылья анге- лов, но извивающимися корнями, напоминающими щупальца спру- тов. Мастерская казалась обителью средневекового алхимика из брат- ства «Чародеев цветов». Так неожи- данно на кривых улицах провинци- ального городка, где посреди шер- шавых булыжников мостовой едва пробивается скудная травка, да на загаженных всякой рухлядью дво- ришках пышно разрастаются мяси- стые веера лопухов. – Душа у меня давно пылью по- крылась, как потемневшая икона в давно забытой часовне. Попробуй, угадай, какими красками, бывало, сияли образа? Мое счастье, что я еще не разучился мечтать. Без это- го было бы тошно жить, – говорил мне жалкий старик». Справедливости ради стоит от- метить, что это увлечение Анатолия Павловича отмечал и Николай Пор- фиридов: «…страстью Павловича был его садик, разбитый на пус- тырьке около дома. Любитель при- роды, с тонким чувством его красо- ты, он задался целью собрать у себя в саду все нравившиеся ему полевые – именно полевые, а не садовые цветы, и во время поез- док не ленился их выка- пывать, чтобы высадить в своём садике». «Вас. Клыков» пыта- ется сохранить некое подобие интриги и не сразу называет имя сво- его героя: «Фамилия одинокого старика – Павлович. Имя это в бы- лое время было хорошо известно читателям ил- люстрированных журна- лов «Нива», «Солнце России» и др. Он поме- щал здесь фотографии скульптур, картин и рас- тений. Картина, напи- санная маслом или аква- релью, может быть оце- нена только тем, кто ви- дит её своими глазами. Фотографический сни- мок дает лишь более или менее точное представ- ление о картине, но от- нюдь не полноценный образ её. Но жители иных стран и городов, куда не попадает сози- даемая художником кар- тина или скульптура, су- дят порой о творчестве того или иного мастера на основании фотогра- фических снимков. Вот почему фотографирова- ние произведений живо- писи и скульптуры – большое искусство. Нуж- но обладать немалым вкусом, чтобы на открыт- ке, варьируя лишь мно- гообразные оттенки од- ного цвета, воспроизве- сти музыку красок или настроение, которое вдохнул в своё творение мастер кисти или резца». Нужно признать, что здесь автор статьи практически не погрешил против истины. Даже сейчас, в на- чале XXI века, не составит труда найти интереснейшие работы Пав- ловича как на интернет-аукционах, так и в антикварных магазинах. Ведь за 6 лет, с 1909 года, Красным Крестом Общины Святой Евгении было напечатано без малого 350 от- крыток с надпечаткой: «По фотогра- фии А.Н. Павловича»! Он действительно был талантли- вым фотографом-виртуозом. Вы- полненные им снимки произве- дений искусства приковывали вни- мание, захватывали, очаровывали, возбуждали интерес. Фотограф имел весьма лестные отзывы о сво- их работах от известных русских ху- дожников: Григория Мясоедова и Ильи Репина. Вторая сторона профессиональ- ной деятельности Анатолия Павло- вича – фотографирование растений, цветов, пейзажей. На травы и цветы Павло- вич смотрел как на живые существа, одарённые разу- мом и душой. В пейзажах и цветах, запечатлённых его фотоаппаратом, проявлялось настроение и чувство. Изве- стнейший русский журнал «Нива» так отзывался о его творчестве: «Усталая не- жность затихших озёр, буй- ная удаль ветров, бороздя- щих необъятные просторы Волги, тихий, ласковый ше- лест берез, устало склонив- шихся над глыбами валунов у ручейка, который благо- словляет ветхий березовый корец с потемневшей икон- кой – вот настроения, озаря- ющие его работы, составля- ющие целую симфонию, в которой отразился русский пейзаж». Его искусство было оце- нено и за пределами России. Издатели и владельцы магазинов Британии и Америки, предъявляв- шие к фотографам исключительно высокие требования, охотно приоб- ретали его снимки. Популярность принесла Павло- вичу материальный успех. У него появились средства для того, что- бы составить хорошую коллекцию старинных монет, приобретать ред- кие художественные изделия и т. д. Среди нумизматов Петербурга и Москвы он стал довольно заметной фигурой. Если верить публикации в жур- нале «Новый путь», Анатолий Пав- лович оказался в городе на Волхо- ве отнюдь не по своей воле: «Когда грянула октябрьская революция, он был «взят на прицел» агентами Чека. У фотографа отобрали часть имущества. Потом его выслали из Петербурга. Павлович выбрал мес- том жительства Новгород. Провин- циальный губернский городок пос- ле революции сильно опустился; деятели культуры, законопаченные туда волею Чека, проклинали его, как только могли. Павлович к их числу не принад- лежал. В Новгороде он открыл ухо- дящий в туман столетий мир древ- нерусского искусства и углубился в него, – и так, что забыл об очере- дях за хлебом с отрубями и за са- харином, о нехватке дров и других неудобствах. В рваных ботинках, перевязанных, чтобы не располз- лись, обрывком каната, Павлович бродит по окраинам Новгорода и фотографирует фрески Нередицкой церкви, храма в Ковалеве, Юрьев- ского монастыря. Вскоре работники местного му- зея оценили его неутомимую дея- тельность. Павлович становится штатным фотографом управления Новгородских музеев». Но относительно спокойная жизнь продолжалась до начала 30- х годов. Что можно назвать символами эпохи? Для конца 20-х гг. в нашей стране – это первая пятилетка, ударные стройки социализма, инду- стриализация и коллективизация. Попытка сохранения древних па- мятников могла восприниматься как стремление вернуться назад, в «проклятое царское прошлое». В архиве Управления Феде- ральной службы безопасности РФ по Санкт-Петербургу и Ленинград- ской области хранится дело 1933 г. в восьми томах о «Контрреволюци- онной организации «Российское студенческое христианское движе- ние» – филиале белоэмигрантской организации РСХД». Том седьмой целиком посвящён Новгороду. По своей сути, это было «дело Новго- родского музея». Согласно материалам этого дела, летом 1932 г. «на основе ус- тановок заграничного центра РСХД Ленинградская РСХД поставила себе задачи: расширение работы за пределы города Ленинграда. Пер- вым пунктом организации ячейки РСХД был намечен г. Новгород, где среди научных работников Новго- родских музеев была для этого пи- тательная почва». В статье из коллаборационист- ского журнала события изложены, конечно, другим тоном, но, по сво- ей сути, так же: «Но деятели Чека не дремлют. Когда уполномоченный НКВД Будякин – подлец и хам, ко- торого проклинает весь Новгород, взялся разоблачать «реакционную деятельность» музейных работни- ков, в числе врагов народа, конеч- но, оказался и Павлович. Фотограф в лагерях НКВД. В городе он оста- вил слепую старуху-мать, которой было около девяноста лет». В условиях сталинского режима человек, выпущенный из лагеря, становился гражданином второго сорта: отношение к нему было край- не настороженное и подозритель- ное. «Когда он вернулся, то не уз- нал своего дома. Много ценных ве- щей было конфисковано и попрос- ту растащено. Половину домика заняли чужие люди. Мать его ещё была жива, но ее разбил паралич. Для Павловича настали чёрные дни. В музее ему не разрешили больше работать. Открыть частную фото- графию, чтобы как-нибудь прокор- миться, НКВД категорически запре- тило. «Мало-ли что вы будете фо- тографировать, – быть может, воен- ные объекты. А вдруг ими шпион воспользуется?» И здесь хочется отметить следу- ющее: эффективность нацистской пропаганды во многом строилась на умелом сочетании как лжи, так и правды. В следующих строках чита- тели узнавали, как себя, так и сво- их знакомых, столкнувшихся с реа- лиями сталинского правосудия: «У человека, буквально вырвали и ра- стерзали часть его души. Павлович, который еще крепился, на что-то надеялся, после этих запретов со- всем упал духом, обрюзг, одряхлел, перестал следить за собой. Это был человек полумёртвый физически и давно умерший духовно. С большим трудом он нанялся чернорабочим на фанерную фабри- ку, где занялся тем, что дряхлыми, хилыми руками сколачивал ящики. Единственной отрадой был для него сад. Но в последние годы он и его забросил». После того как читатель поверил автору рассказа «Отщепенец», сле- дующую часть материала можно было снабдить и определенной от- сылкой к современности – к идущей войне. В ней, а самое главное, в страданиях людей, обвиняется ис- ключительно Советский Союз: «Ког- да немцы заняли Новгород, и до- мик, и сад Павловича сгорели (от большевистских бомб). Это был удар, который Павлович вынести не мог: последние дни своей жизни он ютился в церковном подвале. Веру- ющие люди из милости подавали ему миску щей да испанские доб- ровольцы протягивали ломоть хле- ба. Старик был невероятно грязен и оборван. Стаи вшей бегали по его одежде и телу. Немудрено, что Пав- лович схватил тиф, который и унес его в могилу». Таким образом, из этого материала можно достаточно точно определить время смерти из- вестного русского фотохудожника: зима 1941 – 1942 гг. Я не могу с полной долей уве- ренности сказать, кто такой «Вас. Клыков»: конкретный человек или псевдоним (например, Василия По- номарёва). Но он утверждает сле- дующее: «Фотографу удалось сбе- речь несколько сот негативов, на которых были запечатлены засня- тые им пейзажи и редкие фрагмен- ты фресок и икон древнего Новго- рода. Когда началась война, он за- копал их в яму в своем садике. Но мощная бомба разворотила землю, где были закопаны негативы, – и от них остались только осколки. Так погибло и творческое наследство Павловича». Анатолий Павлович, безуслов- но, - один из талантливых фотогра- фов России начала XX века. Его тра- гическая судьба – это судьба рус- ского интеллигента, в условиях, ког- да его работа оказалась практичес- ки не востребована в новых рево- люционных реалиях. В процессе подготовки этого материала я обратился за иллю- страциями в Новгородский музей- заповедник. Увы! Мне сказали, что все его фотографии и негати- вы, сделанные в нашем городе, безвозвратно утрачены. Но его сохранившиеся предреволюцион- ные открытки говорят о мастер- стве и таланте фотографа. Борис КОВАЛЁВ, доктор исторических наук

Источник: «Новая новгородская газета» № 13 (813). 1 апреля 2015 года.Статья доктора исторических наук Б.Н.Ковалева "Осколки негативов" http://www.nnng.ru/numbers/99rage31/nng13.pdf